Моё понимание и видение Набила состоит в том, что это взрослый ребёнок. Потому что многие вещи, которые были явными для взрослого человека, он не видел, или не хотел их видеть – был другого толкования о них. То есть, не такого как мы практичного, а у него было толкование какое-то своё.

Когда я приехал в Ташлу, Набил жил у Валентины уже второй раз. Я как раз приезжал, чтобы привезти что-то необходимое. Зашёл в этот дом, а  у него в это время в гостях был Ильдар Гафиятуллин и девушка-художница, с которой они дружили – Саша Суспицына.

Они втроём ходили на пленэр: Набил в одну сторону, а они в другую – сами по себе ходили, потом вместе собирались – смотрели, что получилось и обсуждали. И зайдя в прихожую в этом доме, я увидел кучу картин, и все они одного плана: поле, тыквы, трактора. Я сначала не понял и спрашиваю озадаченно: «Набил, а это что за произведения?» «Да, вот, - говорит, - это Ильдар рисует, у него заказы на это дело, и очень хорошо картины распродаются с тыквами: такой коммерческий подход». Я говорю: «Ну, а ты чего – взял бы тоже что-нибудь из того, что у тебя получается, скажем пейзаж какой-нибудь – брал бы и рисовал. И в принципе можно было б выставлять, продавать». Набил так посмотрел на меня - долго и хитро-иронично: «Ты ли это говоришь?». Поэтому к Ильдару он относился с некоторой иронией за вот этот некоторый коммерческий подход, который  у него присутствовал. Ильдар по поводу своего безденежья очень сильно переживал, в отличие от Набила, который относился к этому гораздо проще. Ильдар же говорил Набилу: «Вот, тебе хорошо – у тебя такие богатые друзья, они тебе помогают, а вот у меня таких друзей нет». И вообще у меня сложилось впечатление, что Ильдар относился не очень хорошо к людям в материальном отношении благополучным. У него было какое-то неприятное переживание по поводу того, что некоторые люди живут хорошо, в то время как другие очень плохо. Мы с ним на эту тему разговаривали, ещё когда Набил жил в Оренбурге в Доме художников. Как-то в выходной день я зашёл вечером, у Набила была бутылочка самогонки, как он любил, и мы с ним сели, по рюмочке выпили, и тут как раз пришли с этюдов Ильдар с Сашей. Ильдар в то время ещё выпивал. Мы-то выпили по чуть-чуть, просто для теплоты беседы, а он выпил основательно, и вот в том застольном разговоре мне не совсем понравился этот коммерческий подход, за который Ильдар взялся очень рьяно. Разговор коснулся денег, и Ильдар говорил мне, что вот, дескать, у тебя есть машина, а вот у меня нету. Ну, я ему и ответил тогда, что машина, дом, прибыльная работа и другие атрибуты  внешнего благосостояния – это совсем не те вещи, которые определяют значимость человеческой жизни. Всем ведь ясно и понятно, что жизнь-то заканчивается, и есть вещи намного выше всего этого. Набил же относился к материальным моментам намного-намного проще, и вот тогда я и увидел иронию Набила по отношению к Ильдару из-за того, что тот так серьёзно к денежному вопросу относится. Набил этого не воспринимал, это было немножко не его. Он не мог понять, как можно так взять и начать штамповать картины для заработка. То есть он смотрел на Ильдара как на человека молодого, способного, но ещё мало что понимающего в этой жизни, надеясь, что со временем он, возможно, многое поймёт.

В 2007 году он приехал из Ташлы. Помню, когда мы ехали, стояла прекрасная осень, и я много его фотографировал и собакой, на взгорке возле Ташлы. Получились очень красивые фотографии.

После Ташлы ему негде было жить, и мы поселили его на моей даче. Там был домик, мы его благоустроили: покрасили, свет провели и воду. И он там жил до августа месяца. Тогда люди ещё приезжали на местный пляж - купались, отдыхали. Случился там какой-то праздник с народным гулянием. Набил же вышел гулять со своей собакой без поводка, и когда  начали фейерверки пускать, то собака Набила сильно испугалась и кого-то облаяла. Вышел небольшой конфликт. Затем ночью кто-то ломился в его двери на даче. А последней каплей стал случай, когда Набил пошёл в магазин, к нему подъехала крутая машина, из неё вышел мордоворот и отнял у Набила все деньги. После этого случая он оттуда решил уехать.

Из Городков он уехал в 2009 году. В ту нелёгкую зиму, которую он пережил в курятнике у него умерла собака Бим. По словам Набила он уехал в Казахстан, к какому-то знакомому, пообещавшему ему, как обычно, золотые горы. Он там прожил недолго. Вернулся к нам, как всегда с гостинцами. Дима снял для него квартиру, где он жил некоторое время. Потом Набил тоже недолго прожил у знакомого, который привёз для него большие две древесные заготовки, чтобы Набил для него что-то сделал. Однако, Набилу не понравился такой коммерческий подход к нему, и он уехал в хутор Степановский в коттедж Дмитрия. Я нанимал манипулятор, чтобы перевезти туда два огромных полена – они были очень тяжёлые. И вот что я помню: Набил жил уже без собаки, кошка у него была - где-то подобрал, и когда он ездил в город, то покупал большой мешок семечек. Этими семечками он кормил всех местных птиц на территории коттеджа два раза в день: утором и вечером. Голуби, воробьи, синицы, сороки слетались туда со всей округи с самого раннего утра и ждали корм. Их там было неслыханно много, так что каждый квадратный сантиметр двора и всего дома был загажен насколько это только было возможно. Дима никогда от него ничего не просил и не требовал, просто помогал и всё. И каждый раз когда Набил разочаровывался в людях, которые обещали ему много, а делали мало, всегда чего-то требуя взамен, он возвращался  к нам, рассказывая о своих злоключениях. Мы ему говорили: «Набил, ну мы ведь тебя предупреждали…»

В Алабайтале Набил поселился в доме, состоящем из кухни, прихожей, небольшой комнатки и большого просторного зала с тремя окнами. Когда я перевёз Набила, то мы в этой большой комнате сложили вещи, чтобы потом их разложить по дому. Утеплили ему окна, чтобы не дуло и было хорошо. Так вот, сам Набил расположился в маленькой комнатке, а большую он огородил и поселил там… цыплёнка, которого он где-то нашёл. И вот сколько я к нему ездил этот цыплёнок жил в этой комнате. Он потом вырос и стал большой курицей (смеётся), но продолжал жить в этой комнате, ходил там и везде гадил (смеёмся). Вот так, а Набил жил в этой маленькой комнате.

Из моего опыта общения с Набилом, стало ясно, что те вещи, которые для нас кажутся явными, для него – вообще непонятны. А те вещи, которые явны ему – непонятны нам. То есть весь этот быт, который присутствовует практически кругом, его тяготил настолько, что я пришёл к выводу о том, что самое счастливое время его жизни, с тех пор как я его знал, было тогда когда он жил в Доме художника. Это может показаться парадоксом, но мне это стало ясно потому, что если бы не те армяне, которые там держали кафе и мешали ему жить, он бы там прекрасно жил и до сего дня. По крайней мере, у него со своей мастерской были очень хорошие воспоминания. Бытовые проблемы там были для него разрешимы: отопление есть, вода есть, ему больше ничего было не надо. Зимой, чтобы было тепло, а летом – прохладно. Ему, наверное, хотелось как в детстве: дом, какие-то хлопоты, но, по сути, они ему были не нужны, так как лишали его свободы, и мешали заниматься творчеством. Вот, скажем, когда он жил с Валентиной, то принести воду, траву скосить, да нарубить дров, для меня это не вопрос: 10-15 минут, и всё. Он же на это смотрел иначе: вот сейчас одно сделаю, потом другое, затем третье, в итоге я буду на всё это отвлекаться постоянно, и мне некогда будет работать творчески. А вот именно это время, когда ему не надо было ни на что отвлекаться, как раз только было - в Доме художника. Потому, что всё дальнейшее время, если проанализировать, ему нужно было что-то делать, или куда-то сходить. А здесь в Оренбурге на Ленинской у него всё было под рукой. Магазин и рынок рядом, чтобы купить продукты себе и собакам. Здесь же была возможность пообщаться и с народом и с друзьями, хоть в мастерской, хоть просто даже на улице. Его же в городе все знали, когда он выходил – все его знакомые были рады видеть: «Здравствуй, Набил». А в сельской местности он попал в ту сферу, где мало тог, что его никто не знает, не понимает, но ещё относятся с подозрением: какой-то странный мужик со своей собакой, которая на всех гавкает, да ещё он ходит и рисует что-то непонятное. Ему как творческому человеку необходимо было какое-то признание, хотя бы понимание того, что он художник, а не пустое место. И в Оренбурге он это признание всё же получал, а здесь всё получилось с точностью до наоборот. Он выходил куда-то, а его начинали материть, костерить, а то и просто грабить.

Для меня же Набил был и остаётся интересен тем, что он не такой как все. Тем, что он знает и понимает то, что мы неизвестно вообще поймём ли когда-нибудь. Дойдёт до нас это, или не дойдёт, плохо ли это, или хорошо, но факт остаётся тот, что он понимал то, чего мы до сих пор не понимаем.