- Впервые я общалась с Набилом 27 лет назад. Я брала интервью у Набила на его первой в Оренбурге персональной выставке. Запись интервью, к сожалению, не сохранилась, однако некоторые вещи остались в моей памяти на всю жизнь, потому что их нельзя было не запомнить. И в основном это были моменты, которые характеризуют Набила с общечеловеческих ценностей. Например, его отношение к матери. Он говорил о своей матери с очень большой любовью и вниманием. И я поняла, что даже в его живописной работе «Мать», это не просто  конкретный образ, а образ Матери в принципе. Несмотря на свой национальный характер – а она одета в татарском наряде,  я бы сказала, что этот национальный характер относителен. И он рассуждал о матери и о корнях людей, которые именно с матери начинаются. Он чувствовал себя человеком, вышедшим из его собственной матери. То есть для него этот момент был очень важен, и он с большой любовью о ней говорил, и о Матери в принципе.

В том далёком 91 году у него открывалась выставка, а я как раз тогда пришла работать на местный телеканал «Планета». «Планета» тогда только открывалась, и я никогда раньше не была тележурналистом, и не представляла, как это делать. Ну, что я видела? На какую тему мне было делать работу? Всё это было не ясно. Но поскольку я хоть немножечко знала художников, и о чём с ними можно говорить, то вот мне и предложили записать интервью с Набилом. Есть и ещё один момент, что до этого был Газукин, к которому я пришла, а он ответил: «Нет. Ну, кто ты такая, чтобы я давал тебе интервью. (смеётся) Вот если бы кто-то – то тогда другое дело». Я говорю: «Ну, на нет – и суда нет, ради Бога…Я подожду человека, который захотел бы этого». Вот такое у меня было первое впечатление от попытки взять интервью у художника. Поэтому когда я шла к Набилу, я понятия ещё не имела кто он такой, и опасалась, что он скажет: «Никогда в жизни Вас не видел, и вдруг я буду Вам что-то говорить? Не буду». Я уже мысленно приготовилась к тому, что он мне тоже откажет. Но ничего подобного! Больше того, я даже успела ему сказать, когда он сказал: «Я в первый раз буду давать интервью», что: «Вы не поверите, но я в первый раз буду его брать. И поэтому давайте мы друг друга поддержим в этом начинании, в смысле сочувствия, потому что конечно этому всему нужно научиться. И тому, и другому, собственно говоря». И когда мы начали интервью записывать, и я поняла, что волнуюсь гораздо больше, чем предполагала - меня просто потрясывало, то он, видя, что я волнуюсь, успокаивал… Нет, даже не то, чтобы успокаивал, а как-то так себя вёл – так непринуждённо, так открыто, так спокойно – он же вообще очень спокойно говорил, у него очень спокойный тихий голос, и он так всё время увлечённо как-то говорил, он меня увлекал так, что я забывала, что тут, собственно говоря, какая-то камера и меня тут снимают. И это мне в принципе даже потом помогло, потому что я поняла то, что если хочешь быть тележурналистом, то - забудь про то, что эта камеру вообще сеть. И всё. Нужно просто жить и работать под ней. Нужно забыть о ней. Но именно благодаря Набилу я забывала о том, что есть камера, включилась в разговор совершенно спокойно искренне, без всяких там придумок, без нарочитого желания выпендриться, как это часто бывает. И в результате получился очень интересный разговор. Очень отрытый, очень искренний разговор. Это была моей первой работой, и она очень понравилась тогдашнему начальнику. Попов Борис Валентинович был тогда у нас директором «Планеты». И после этого я уже очень много работала, очень много было сделано интервью.

- Валентина Михайловна, о чём было Ваше первое интервью, Ваш разговор с Набилом?

- Ну, во-первых, он рассказал о том, что приехал из Орска, где прежде долгое время жил и работал. Но теперь ему захотелось быть поближе ко всем тем художникам, которые здесь творят. Стать ближе к этому кругу общения, потому что здесь очень много интересных художников, и ему хотелось именно здесь жить и вместе со всеми варится в оренбургском «художественном котле», потому что здесь как-то активнее всё проходит и ему очень хотелось этой активной жизни. Вот для этого он и приехал в Оренбург. Это то, с чего начался наш разговор.

Потом он рассказывал о том, что он живёт вот в этой мастерской. И что в принципе его это вполне устраивает. Что для него главное – это работать. Поэтому когда он засыпает и видит вокруг себя работы, которые стоят здесь, приготовленные материалы, и он думает о них. Он просыпается – и в них же, так как будто даже сна не было. То есть его вполне устраивало жить среди своих работ, среди всех этих красок, среди инструментов для работы с деревом и камнем. Это – его образ жизни, поэтому ему всё это не кажется неуютным.

Ещё он говорил о том, что темы для своих работ ему никто и ничто не подсказывает. Знаете, как многие говорят: «жизнь подсказывает», или кто–то специально что-то ищет. Они рождаются сами. Буквально - от случайно возникшей мысли, или случайного спонтанного движения, кем-то сделанного – у него тут же возникало желание отобразить появившийся образ. То есть у него никогда не было такого, чтобы он сидел и напряжённо думал: что бы такого оригинального сочинить. Этим он никогда не страдал.  Темы эти, как он говорил, на него просто сыпались. Причём их было настолько много, что ему часто приходилось думать и выбирать: какую из возникших тем делать сейчас эту, или ту. То есть у него всегда есть над чем работать, и ему страшно интересно потому, что у него всегда было много мыслей в голове, желание творить. И ему, по видимому никто не мешал, а если он боялся, что ему будут мешать – он просто не открывал дверь – вот и всё.

Ну, и конечно же, тема Матери – одна из главных для него тем, и он очень много об этой теме говорил. О том, что он чувствует родство с Землёй, с Природой, что это – тоже Мать. Поэтому он и видит в каждом сучке, в каждом камешке уже какой-то образ.

Говорили и о его коллегах, о том, что здесь есть много художников, с которыми ему интересно было бы общаться. И я естественно поинтересовалась о его отношении к Г.А. Глахтееву – ведь тогда многие тянулись к нему. Но он категорически отказался о нём говорить. На мой вопрос: «почему?», в конце концов ответил, что Глахтеев жаждет власти над душой того с кем общается. А на моё недоумение пояснил, что все художники, которые работают с Глахтеевым - становятся на него похожими, у них появляются одними и теми же линии, плоскости, один и тот же цвет, а в итоге - одни и те же идеи в работах. Настолько, что он даже иной раз не может отличить работу Глахтеева от работы его ученика. Ну, может быть здесь, он немного пошутил, или, как говорят, слегка «перегнул палку», но мысль была та, что влияние Глахтеева на своё окружение настолько сильное, что художники теряют свою личную самобытность. (Мнение Набила крайне субъективное, однако не лишённое здравого смысла, если вспомнить тот факт, что именно крайняя авторитарность лидера «Академия Садки» и способствовала в конченом счёте распаду знаменитого содружества художников. – М. А.)

- Как Вы могли бы охарактеризовать отношение Набила к другим?

- Набил был человеком, который несмотря на то, что жил в условиях просто ужасных: он же жил в мастерской, на земляном полу, стены там – не сразу поймёшь какие, масса неудобств, грязь, весь обложенный работами, деревянный топчан на котором он спал, - был человек необыкновенно интеллигентный. В нём был дух понимания того с кем он общается. Он всегда умудрялся встать на такую позицию, с которой понимал человека, с которым говорит. Он даже больше понимал, чем другой давал возможность понять. Неважно тот был моложе, или наоборот - он относился к нему как старший человек. Я его видела таким, и знала, что он никогда не поступит неприемлемо, что бы он ни делал.

- В чём именно выражалось его особое отношение к собеседнику?

- В том, что он мог внимательно услышать тебя, когда ты с ним говоришь. И он понимал, о чём идёт речь - вникал…  а ведь это дано не каждому. Иногда можно говорить сколько угодно с человеком, смотреть ему в глаза…и в итоге, ты понимаешь, что он не понимает, о чём ты говоришь. У него есть свой ограниченный запас внутри, и больше чем у него есть он воспринять не может. А у Набила… может быть потому что он сам по себе был уже человек достаточно взрослый и мудрый, но вот он понимал о чём бы ты с ним не разговаривал.

- Можете ли Вы рассказать о конкретном случае, который характеризовал бы Набила?

- После открытия его выставки был банкет, на котором все его поздравляли, как это всегда и принято. В его мастерской собрались многие его друзья, знакомые, и вот один из наших писателей предложил тост: «Ишмухаметов Набил морду Петиной набил»… Дело в том, что там у художников всё время идёт между собой какая-то войнушечка: одни других подвигают из-под солнышка, третьи – просто на голову садятся. И наверное Петина не очень дружелюбно встретила Набила, потому что это ещё один конкурент на то что делает она. А они ведь жили тем, что получали заказы. И конечно же поэтому он не был ею дружелюбно встречен у нас в городе, но ведь это же ничего не значит, и не даёт право так грубо о ней говорить. И Набил тут же остановил его и сказал: «Нет, нет, не надо так. Я никакой войны не хочу, и делать, или поддерживать её никогда не буду. У нас всё в порядке, всё нормально». Хотя наверняка мог бы пожаловаться, дескать: «да, вот… у нас там такое…меня обижают, и т.д.», но он не стал этого делать, хотя я знала точно, что обижают. Не каждому хватило бы духу проявить подобную выдержку.

Как-то раз мы с Ольгой Кошелевой зашли к Набилу в гости в его мастерскую. Он сразу не открыл, а Ольга говорит: «Он просто не всем открывает». И как-то по-особому постучала, тогда он открыл дверь. И я увидела, что у него ещё собаки есть. Он их кормил, он за ними ухаживал, за всеми за ними смотрел, и про каждую мог рассказать целую повесть. Он всё про них знал, и относился к ним как к людям, у которых есть свой характер, свои отношения с другими собаками, и всегда переживал, когда этих собак обижали. Думаю, что это тоже многое говорит о человеке. Мы приходили не с пустыми руками – старались как-то его угостить. Ну, потому что, ну что он имел-то, живя на какие-то крохи. А он, в ответ, заваривая чай, буквально всё, что у него было  выкладывал на стол, чтоб хоть как-то накормить-угостить – абсолютно всё выгребет до конца, чтоб только угостить людей которые пришли к нему, которых он встретил. А мы, ну что? Ну, посидим, ну поговорим – вот и все отношения на этом и заканчивались.

Здесь, в Ташле он жил здесь у женщины по имени Валентина Григорьевна. В те времена сюда приезжали и другие художники, в том числе и к Набилу. Но даже и сюда, когда он приезжал в Ташлу, то он нашёл меня для того, чтобы я его познакомила с представителем лесхоза. Он хотел не чего-нибудь, а чтобы ему дали кусок дерева, из которого он сделал бы скульптуру для детей, и оставил бы её здесь в Ташле. То есть он желал не просто приехать и здесь для себя поработать, но и оставить после себя в том месте, где он отдыхал и занимался творчеством какое-то доброе дело. Но так получилось, что ему не нашли тот кусок дерева, который был нужен, благодаря чему выполнить скульптуру ему не удалось. Он очень переживал из-за того, что скульптуру он так и не сделала. Всё же он очень надеялся, что может быть он на следующий год всё-таки приедет и сделает то, что хотел. Однако само желание, что-то сделать для детей бескорыстно – это тоже многое говорит о человеке.

- Чем именно для Вас был интересен Набил?

- Он умел интересно рассуждать. Встречать всегда его было очень приятно. Где его ни встретишь: «О, Набил!»  С ним было просто очень приятно и интересно побыть рядом, постоять и поговорить. И даже совершенно не важно о чём: о выставке ли, которая только что прошла, или о чём-то другом… Кстати, он никогда ничего нехорошего не говорил о  своих соперниках. Он наоборот искал в других картинах какие-то интересные вещи, которые ему, как он считал, недоступны  в творчестве. Вот может быть, поэтому с ним и было интересно говорить: потому, что это не было противно. Это ещё раз подтверждает, что он был человеком необыкновенно интеллигентным. Или просто интеллигентным. Здесь мало сказать «необыкновенным». Тут: или такой, или не такой. Вот он был такой, поэтому с ним и было интересно поговорить о выставке ли, или просто о жизни. Просто о каком-то событии: например, кто-то НЛО увидел…

А однажды я его встретила за городом. Я в тот раз выезжала с группой людей, которым хотелось побыть подальше от города и наедине с природой. И вдруг из осеннего леса вышел Набил. Для меня это было полной неожиданностью. Оказывается, он попросту любил гулять по лесу, причём в одиночестве. Он там всегда находил различные интересные вещи – палки, пни, коряги, из которых потом делал лесную скульптуру. В тот раз он показывал мне листочек, который по своей форме ни на что не похож. Хотя на первый взгляд это был обыкновенный листок, но он столько в нём увидел и прочитал, и наговорил. Ещё показал какую-то ветку оригинальной фактуры. Я ему говорю: «Да что ты здесь ищешь? Что здесь есть такого? Ну, осенний лес – самый обыкновенный, и даже все листья уже опали. Тут же неинтересно сейчас…»  Он говорит: «Как неинтересно?!»... И начал говорить о том, как он в каждой веточке видел целые композиции. Оказывается, он с таким вниманием смотрел на мир, и он видел дорожки, усыпанные причудливыми узорами листвы и веточек. Они рассыпались абсолютно спонтанно, а он увидел в них какое-то совсем другое пространство. То есть  для него это был уже какой-то особый ландшафт, не просто листья, засыпавшие дорожку. Что, вот как после всего этого идти и наступать?! То есть он вот с такой нежностью и любовью относился к самому миру. Он мир видел как-то по-другому своими глазами. Хотя меня совершенно не удивило то, с каким вниманием он смотрел на мир, находя в нём и вокруг себя необыкновенные, таинственные образы, которые обычному человеку почти невозможно разглядеть. А он их видел. Может быть потому, что был скульптор  - он объёмно всё сразу видел. Но, конечно же, прежде всего потому, что Набил был в принципе таким вот необыкновенным человеком.