- Андрей Фаддеевич, Вы Набила знали ещё с Орска?

- В Орске я с ним встречался, но более близко я с ним начал общаться только в Оренбурге. Сам-то я вырос в детском доме, поэтому все невзгоды, выпавшие на долю Набила мне были хорошо знакомы и мы прекрасно друг друга понимали. Набил дорожил своим одиночеством, а я – скорее наоборот: с годами одинокость надоела, потянула семейная жизнь.

После того как Набил приехал в Оренбург, я у него пару раз был, помогал организовывать выставки. Афиши ему делал. С афишами в те времена было непросто: нужно было или самому их оформлять, или заказывать кому-то. Я же ему их делал бесплатно. А уже потом частенько заходил к нему, когда появлялось время. На час, два, три, а иной раз даже четыре часа разговаривали о многих делах. Впечатлениями о своих поездках он всегда делился. Сам-то он хоть и не полностью был открытый, но частично открывался – многие моменты очень интересно рассказывал.

С сыном я раз пять наверное бывал у него. С Димкой как мы ни зайдём, он всегда радушно приветствовал. Набил был достаточно гостеприимный, однако если он кого-то не хотел принимать, то он просто не открывал дверь. Я-то был вхож к нему в любое время. Заходил к нему даже в двенадцать часов ночи. Он уже лёг отдыхать, но встал, открыл. Поговорили по душам, попили чай как обычно. После его экспедиции в Индию мы разговаривали очень долго. Ему там понравилось. Индусы оказались очень близки ему по духу – такие же по-своему душевные и одинокие. Он их воспринимал как братьев, и общался с ними много, но больше жестами, мимикой и взглядом. Вообще Набил говорил, что язык жестов для него даже более понятен, чем слова. Рисунки какие-то делает: один себе заберёт, другой – им подарит. А они этот рисунок воспринимали как бесценную вещь, и начинали в небеса чуть ли не молиться, что им Бог послал такую радость. Материала много он оттуда привёз. 

Набил-то был по гороскопу – Скорпион, а у людей этого знака очень большое самолюбие, а иной раз очень высока гордыня. Возможно, что эти качества ему немного мешали. А как художник он всегда стремился  к развитию, поэтикой занимался очень много. Даже сама его речь очень часто была поэтического склада. Хоть и не как Пушкин пел, но стезя в его выражении была поэтической, другого слова не подберёшь. Она всегда была образной, конкретной, шутки очень любил. В разговорах по поводу работ, на критику он нормально реагировал. Если явно что-то видишь и ему скажешь, то он не относился к этому болезненно, как многие другие художники. Старался говорить ему только то, что он может увидеть, или услышать, то есть понять для пользы дела. Ну, если же он был с чем-то не согласен, то просто объяснял - почему он так, или эдак поступил, и на этом - всё. Но в целом, я старался шибко не тревожить его самолюбие, которое есть в каждом человеке.

Перед своим отъездом из Оренбурга, он мне позвонил и сказал, что уезжает к другу. Куда он уехал я не знал. Спустя какое-то время узнаю, что он умер неожиданно…

Где его работы сейчас – понятия не имею. Когда-то рисовал он мой портрет, но оставил у себя.

Здесь на этом снимке фигура слева от мамы – это его автопортрет. Наверху - его лицо смотрит в небо, вот, сбоку – рука его согнутая прискорбно. И вся его фигура выражает здесь  не только устремлённость к небу, но и его почтение к матери. Вот даже в профиле поднятой головы тонко прочитывается борода, нос, лоб и даже впалость глазниц и взгляд изнутри.

- Портрет А.С. Пушкина он делал в связи с чем?

- Эту работу я не видел раньше. Но помню, что был юбилей Пушкина и мне заказывали изготовление грамоты с портретом Пушкина. Возможно, что именно в это время Набил тоже делал портрет. По крайней мере у меня только такая ассоциация с этим портретом.

- А это чей портрет он выполнял?

- По-моему, это портрет сына Бабнищева, которого убили. Так он у него и остался на этапе эскиза. Хотя Набил ещё делал эскизы к памятнику Мусе Джалилю, который в конечном итоге сделал гончарных дел мастер из Казани. Этот памятник поэту, не соответствующий многим скульптурным критериям монументального произведения, выдаёт своего автора, привыкшего работать в жанре малой пластики. Достаточно отметить, что в этой работе пуговицы тщательно отделаны, в то время как образ в лице – не до конца доведён.

- Андрей Фаддеевич, а почему заказ передали казанскому скульптору?

- Это нужно спрашивать у чиновников. У Набила были плохие отношения с Гарнькиным из-за того ещё, когда он делал памятник на Вечный огонь в сжатые сроки. Юрий Дмитриевич пообещал квартиру двухкомнатную, и Набил дневал и ночевал делая скульптуру. К сроку он успел, но что-то пошло у них не так, и квартиру он не получил. Естественно он  был обижен, и долгие годы мучился в душе, словно его наказали. Как-то сгладить и забыть всю эту историю не получалось, ведь потом были и другие заказы на памятники, но все его предложения, какие бы он ни делал – всерьёз не воспринимали и не брали.

- Что можете сказать об этой работе?

- Монументальная по характеру работа. Здесь чувствуется не только страдание с неким надрывом, но и победа. С одного ракурса она напоминает женскую фигуру с факелом, а с другого ракурса эта фигура словно держит в одной руке щит, а в другой – меч.  Вот абстрагированные образы тем и интересны, что они читаются многогранно – различные ракурсы оставляют различное впечатление. Хорошая очень работа. Отлить бы её в металле, но… наша публика плохо воспринимает подобные произведения. Лет через двадцать может быть. Если вообще когда-нибудь это станет возможным.

- Как Вы думаете, почему у него были такие напряжённые отношения почти со всеми художниками?

- Потому что он открыто говорил, и, обладая своей дипломатией, а он по-своему был дипломатичный мужик – умел говорить и со зрителями, знал когда мягко сказать, а когда иначе, но в тоже время если возникала обида он высказывался обо всём открыто. Возможно, что эта его открытость в выражениях обижала людей, но приспосабливаться  он никогда не мог. Мне кажется, что и в Орске у него создались тяжёлые отношения, из-за того, что унижения, как Набил выражался, он не мог прощать и обижался, а затем выплёскивал наружу. И здесь, в Оренбурге тоже в нём постоянно жила обида и накипевшая злость, которую он скрывал. И, хоть и не выражал её прямо, но она в нём жила: что его обижают и притесняют – это у него было вечно. Хотя когда организовывали выставку, то ему всегда шли навстречу. Всегда помогали чем могли, может только деньгами не получалось, но у нас в принципе денег-то и не больно кому давалось. На все эти моменты наложилось ещё и то, что дружбы коллективной уже не было. Она в 70-80-х годах ещё была, а потом постепенно начала расти какая-то разрозненность. Если раньше, не в том смысле, что все в одну дудку дули, но пусть и все разные, однако была общая сплочённость и общие интересы. Друг другу помогали и поддерживали. Живее и интереснее была сама жизнь и в союзе и в обществе. А в 90-х этого уже почти не было. Набил же жил, словно в своей скорлупе и приспосабливаться ни к кому не умел. Поэтому с руководящими и социально значащими фигурами у него отношения не складывались, либо в нём видели своего конкурента.

- Как Вы думаете почему Набил за свои работы заламывал непомерно большие цены?

- Набил знал, что он хороший художник. Надо отметить, что знал он это всегда. И в последний период своей жизни он для себя решил раз и навсегда, что свои работы он продавать меньше, чем они того стоят он не будет. А ведь художник, когда он оценивает свои работы, то он не оценивает затраченные материалы, а оценивает потраченный труд и время на создание произведения. А все эти вещи покупатель не знает и не учитывает, да ему всё это попросту не интересно. Он исходит из своих возможностей, из желания потратить меньше денег. Вот потому Набил и запрашивал такие цены, которые конечно ему никто в принципе не мог оплатить. Помню, был случай: у Набила хотели купить работу. Он просил за неё две тысячи. Его просили сбавить, он – ни в какую. А самому есть нечего и ни гроша за душой. Я ему говорю: «Да, продай ты её хотя бы за тысячу, и переживи этот нелёгкий период. Работай, развивайся, а там, глядишь, и побогаче заказчик найдётся, и получится подороже продать». Но ни на какой компромисс он идти не хотел.

- Вот умение Набила прислушиваться к языку природы, в мистическому чувствованию Вселенной, к Земле – оно началось с чего?

- (после продолжительного раздумья, вспоминая) Вот что удивительно – он чудесам не верил. А вот мистическое свойство - частичное, не стопроцентное у него присутствовало. Набил, насколько я его понял, все подобные явления относил к области сверхъестественного, к Божеству. Но слово «Бог» он не воспринимал по типу человека, он воспринимал Бога как вселенскую закономерность природы, или свойство. Мы на эту тему много раз с ним говорили. О том, что всё в природе имеет свою закономерность, и любая закономерность имеет свой порядок. Без хаоса порядка не существует, и без порядка не будет хаоса – они друг с другом связанны. И в хаосе порядок может навести лишь тот, кто этот порядок в нём увидит. Вот скажем, абстрактную картину художник создал, и зритель, привыкший видеть порядок, в этой работе беспорядок только найдёт и скажет: «не пойму – что-то руки сломаны, голова кривая, или вовсе без головы и т.д.». А то, что в этом изображении кроме изобразительных форм существуют ещё много таких, которые дают воспитание глаза и культуры: те же пропорции, формы и всевозможные ритмы, линии, то есть многие вещи, которые имеются  в той же  абстрактной картине, но они не тормозят развитие восприятие. Потому что если в реалистической картине всё ясно, и человек подошёл, посмотрел и пошёл дальше, то в абстрактной вещи – ты уже начинаешь искать - что же здесь интересного? Почему это художник создал, что здесь такого…? И начинаешь искать и находить здесь  какие-то интересные пропорции, особые формы и ритмы, какой-то оригинальный рельеф и течение, и пересечения ассоциаций из подсознания, которые выходят даже и на реалистические видения. И ты начинаешь воспринимать эту абстрактную работу уже совсем по-другому. Даже когда Набил рассказывает о своих картинах поэтическим языком, то он понимает, что реалистичным языком о них нельзя рассказать – это будет многословно и не понятно. Его произведения к чистой абстракции тоже не отнесёшь, они у него всё равно к реализму относятся, потому что читаются конкретные формы. Чистой абстракцией он мало занимался. Он строил определённые абстрагированные формы, и естественно они прочитываются – и на этом языке своего искусства Набил свои мысли и состояния выражал. Поэтому, естественно, каждый может читать их по-своему. Он их и строил так, чтобы прочитать их можно было не одинаково. Формальную горизонталь видит, конечно, каждый примерно одинаково, а вот вертикали смыслов прочтения у каждого будет хотя бы немного, но свои.

Вот потому тема космоса Набила и интересовала, что это был своеобразный выход на совершенно иной уровень реальности, несравнимый с нашей земной обыденностью. Ведь бурный ритм жизни космического месива в сравнении с Землей, а Земли с человеком, а человека с муравьем, или инфузорией-туфелькой и т.д. вплоть до макромолекул, потому как в микромир войдёшь, а там  своя вселенная, связанная с теми же – они все взаимосвязаны меж собой. А сейчас доказано, что всё вокруг – живое, даже стол, стул, табуретка и всё остальное – тоже имеют свою жизнь, своё существование, только жизнью разной. Мы в своём теле живём и развиваемся, а в нас бактерии живут, и мы для них как начинка только. А человек, по сути дела, считает, что только он один живёт и существует, а всё вокруг – это второстепенное, подчинённое ему. И невдомёк ему, что то, что существует в космосе – приходит на Землю, и наоборот - с Земли уходит в космос: то есть всё взаимосвязано. И смысл бытия Набил видел только в том, что всё что ты в силах создать и сделать, если тебе как говорится от природы даны к тому способности, и ты сможешь сделать по возможности больше, то в конечном итоге даже часть людей будет смотреть, думать. В памяти остаётся, отложится и для других людей тоже – в итоге переходить будет эта информация для чтения, восприятия и развития, и весь прогресс духовной культуры будет улучшаться. В конечном счёте, будет польза для всего в целом.