- Набила я впервые увидела на градосовете, по поводу памятного мемориала на проспекте Победы, где и познакомилась с ним. Мы смотрели эскиз памятника на стеле. В дальнейшем он изредко ходил на градосоветы, так как некоторое-то время состоял членом градосовета, или же был одним из художников, посещавших градосовет.

А потом меня потрясло то, что однажды он пригласил меня в мастерскую, потому что  редко подобные люди приглашают тех, кого мало знают к себе в мастерскую. То, что я увидела в его мастерской меня просто поразило. Работ очень много, они такого хорошего уровня, такие живые, интересные и нешаблонные… Понимаете, есть такие статичные, очень правильные, ура-патриотические работы, которые мы везде и всюду видим. А здесь всё такое живое и очень творческое… Там я увидела и эскизы к памятнику Мусе Джалилю, и «Памятник невзлетевшим птицам» и многие другие его идеи. После нашей встречи я поняла, что работ у него очень много, есть какие-то частные заказы, и он работает в принципе очень плодотворно. Но то, что он как-то замкнут и ограничен в контактах такое ощущение тоже было.

- Расскажите подробнее о памятнике Мусе Джалилю?

- В 96 году на обсуждении памятника Мусе Джалилю Набил сказал, что ему эта тема близка по духу. Там ещё Гайнуллин и Сулейменов тоже поддержали этот проект. Гайнуллин пригласил в Оренбург сестру и племянницу Мусы Джалиля, которые смотрели рабочие эскизы памятника, и он же занимался  проектом  благоустройства этого скверика.

Я помню, что прозвучала мысль, о том, что поэт был здесь ещё до войны. Он здесь учился и жил ещё задолго до своего подвига. Но концепция Набила, как я помню, заключалась в том, что неотделимо от личности то, что он совершил. То есть это и есть главное содержание его личности. Поэтому он и предлагал воплотить героическую тему. Но у него же были и другие варианты, и их было много.

На градосовет обычно приглашались художники-монументалисты. А у нас монументалистов очень мало: фактически только был он и Орешкевич, потом Емаев ещё, ну и, конечно, Петина. Петина этой темой не заинтересовалась. Эскизы сначала отсматривались, а потом выносились на обсуждение на градосовете. На этом обсуждении я как раз писала протокол, где уже принимаются решения в виде рекомендаций главному архитектору города, или же комиссии города, которая может принимать решения с учётом коллегиального мнения художников и архитекторов. Но в отношении к Набилу было определённое дистанцирование: и его с одной стороны - от Союза, и со стороны художников, которые его не признавали.

- Как Вы думаете, почему?

- Непростой, во-первых, характер у него был: он очень прямо высказывал своё мнение. Тем более, что он был профессионал – сомнений в этом ни у кого не было. Но то, что он был мало обеспечен заказами, которые были бы реализованы в городе Оренбурге – именно официальные крупные заказы, которые и создают художнику имя, узнаваемость и признание. То есть практически он сам находил темы, которые его интересовали, выходил на эти конкурсы, только так и проявлял себя в общественной жизни города.  Сам же он сетовал на то, что его здесь не признают, что ему не дают таких заказов, которые он мог бы исполнять. Он говорил о том, что монументалистов тут нет, я один здесь фактически монументалист, но заказов, тем не менее, я не получаю здесь. Но в те времена была практика, когда через Союз художников заказы поступали и распределялись,. Но на какие-то крупные и социально значимые заказы и работы предлагались от администрации области, города или комитета по культуре.    

- По какой причине не удалось установить монумент «Врата Вечности»?

- Этот проект Набил предлагал установить напротив завода Свёрл и газпромовской больницы со стороны улицы Орской. Само это место не очень удачное. Дело в том, что там стоят рядами гаражи и ЛЭП, и есть подземная инженерная коммуникация. Вот представьте эти боксовые гаражи, и – рядом  с ними такая форма, которая не терпит соседства. Хотя они говорили, что мы снесём гаражи, но ведь это не так просто, потому что гаражи не им принадлежат. Вдобавок на самом месте этого входа стоял домик, где находился охранник мусульманского кладбища. Они желали убрать домик, и на образовавшееся место установить памятник. Поэтому получилось, что стороны архитекторов было негативное высказывание, со стороны Союза художников вообще поддержки не было – им эта тема была попросту неинтересна и, в итоге ничего не вышло.

- А что Вы скажите по поводу набиловского варианта «Оренбург - фронту»?

- Там по сути конкурса, как такового и не было… То есть с самого начала было ясно, что Набил эту работу не получит, а дадут её Емаеву.

- Почему?

- Во-первых, у него была производственная группа. У него работал Орешкевич и ещё один молодой художник. То есть там всё было схвачено и было понятно. Кроме того Гаранькин и Донковцев его поддерживали. А за Набилом был только его творческий потенциал и всё.

- Чем для Вас был интересен Набил?

- Я просто почувствовала, что человек этот очень творческий, который всё вынашивает в глубине своей души. И всё, что у него выливается в какие-то модели – это всегда очень сильно осмыслено и поэтично. То есть это не просто - взял фотографию, как это часто бывает, делают художники, и даже знаменитые и популярные: с фотографии живо пишут, потом всё это красиво декорируют и подают, как авторскую работу. Глубокое осмысление темы и только той, которая проходит и цепляет самого автора за живое, когда ему самому это важно, и он это осуществляет, как постижение чего-то существенного. Через себя пропуская, не очень то и шлифуя всё это, не отделывая какой-либо мишурой, или какой либо похожестью. Он из себя воззовёт эти образы, которые для него животрепещущие. Понимаете? Ведь важнее прочитать «Моабитскую тетрадь» и прочувствовать, что у тебя возник какой-то образ этого человека, который может быть более достоверный, чем буквальный физический: вот это мой нос, моя бородавка, плешь, или там что-нибудь ещё… Изнутри человек совершенно другой. И так же и Набил – он совершенно другой изнутри, понимаете? Вот при всём при том, что он немножко дремучий и чуть-чуть отстранённый, но в нём очень глубинная внутренняя творческость. Вот этот созидательный дух в нём был. Вот такие люди, действительно живут искусством не для того, чтобы была работа, был успех, а потому что они не могут по-другому. Родственность душ творческих – ощущается сразу.

Я просто очень дорожу такими людьми, которые не просто клепают, понимаете, эти памятники и получают заказы очень успешные, где: надо вам поставить дерево – нате, вот вам дерево, где-то урну – на тебе урну, Каслинское литьё – сделаем, фонари – будут! Это нужные люди, да, они очень правильные и хорошие, и дело делают правильное и хорошее, но всё это… немножко из другой, понимаете ли, серии…