Три месяца назад ушел из жизни гениальный оренбургский скульптор, график и живописец Набил Абдуллович Ишмухаметов. Профессиональный и самобытный художник, не раз желавший украсить наш город своими скульптурными проектами, достойными таких мастеров ваяния, как Эрнст Неизвестный, Генри Мур либо Вадим Сидур, так и не получил заслуженного признания и поддержки.

Набил Абдулович прожил в Оренбурге чуть более 10 лет, с 1995 по 2005 годы (здесь, так же как в предыдущем материале, следует читать: более 15 лет, с 1990 по 2005 годы). А в 2005 году он почти на восемь лет ушел из нашего города. Скитаясь, обошел 13 деревень, но нигде так не смог найти себе приют и простое человеческое понимание. Наконец, когда друзья его нашли, он был серьезно болен и почти ослеп.

… Солнечный летний вечер 1998-го. Во внутреннем дворе здания СХР лежат доски, камни, шифр и другие стройматериалы. Греясь на солнце, вытянулись и замерли на земле три светлые короткошерстые дворовые собаки. Справа от выхода во двор – мастерская, сквозь окна которой виднелись больших размеров рисунки, холсты, причудливой формы скульптуры и мольберт. Заинтересовавшись, я заглянул в глубину дверного проёма, из которого сразу же вышел широкоплечий седобородый мужчина в потёртом сизом берете, заломленном набок. Одет он был в холщёвую рубаху, подтянутую ремнём, и в выцветшие пепельного цвета шаровары. Из-под густых сребристых бровей меня встретил внимательный и спокойно вопрошавший взгляд: «с чем пожаловал и чем обязан?».

- Простите, Вы художник Ишмухаметов?

Последовал легкий утвердительный наклон головы.

- Можно мне посмотреть Ваши работы? Они очень редко встречаются на выставках…

Заросшие брови поднялись, и глаза посмотрели на меня с некоторым интересом и удивлением. Он молча повернулся боком, и, сделав широкий жест рукой, слегка кивнув в сторону комнаты.

Просторная мастерская с высоким потолком была наполовину заполнена холстами, большими папками, кипами картона и бумаг, деревянными скульптурами и необработанными древесными материалами природной формы.

- Присаживайся, - сказал он мне, показав ладонью на невысокий деревянный топчан явно ручной работы.

Я сел, он же взял картонную папку и протянув мне, сказал:

- Посмотри для начала вот это…

Я бережно листал рисунки, выполненные различными графическими материалами. Там были этюды, сделанные простым карандашом, цветными мелками, пастелью, сангиной, каким-то одним цветным  карандашом либо многими цветами, приближаясь  к живописи. Его рисунки были живописными по самой своей сути – в них ощущался воздух и цвет. Линии, штрихи и пятна непрерывно перетекали друг в друга, вспыхивая и переливаясь тональными и фактурными отношениями, глубоко проникая в характер и состояние отражаемого. Это была  серия портретов.

- Набил Абдулович, а как это у Вас удаётся так много заниматься портретами с натуры?

- Я просто выхожу в парк, сажусь где-нибудь в тени и что-то себе рисую, а люди сами подходят, смотрят, интересуются. И почти всем интересно, делаю ли я портреты? Говорю: да, и если желаете, могу и Вас нарисовать. Так я говорю, если этот человек не вызывает во мне негативных чувств, а особенно если чем-то меня заинтересовал.

А вот этот я рисовал там же, только в другой день. Две школьницы после уроков шли домой и подошли посмотреть, что дедушка рисует. Я нарисовал одну карандашом, та просила меня подарить ей портрет. Но я ей сделал на другой день копию. Вторую девочку я тоже нарисовал, но пастелью. (на снимке) Она очень просила, но такой портрет я подарить, конечно, не могу – сделал ей тоже копию. Раньше я и дарил много, но люди в большинстве это не очень ценят. Поэтому незнакомым я предлагаю купить, а если нет – то оставляю рисунок себе.

- Знаешь, я ведь ещё скульптуры делаю. Вот, к примеру - «Спутник», - сказал он, доставая откуда-то из угла длинную многогранную скульптуру из дерева в виде импровизированного посоха. – «Спутник» - то есть, находящийся с путником, и всюду его сопровождающий в пути. Ведь каждый на самом деле путник, странник на той Земле, а путь – это жизнь с её предназначением, её испытаниями, смыслом и итогом. И у каждого свой спутник. Есть же такое выражение, что: «каждый несет свой крест». Ну, а у меня – у каждого  свой спутник в его пути. Этот – мой. Я с ним даже ходил по городу, по Советской, опираясь на него, а иногда положив на плечо. Некоторые спрашивали: что это и почему я с ним хожу? А я им объяснял, что это – мой спутник. Однажды кто-то из молодежи, держа в одной руке пиво,  другой - девушку вокруг талии, говорит: «можно посмотреть?» - и тянет руку. Я ему: «э, нет, смотрят глазами, а руками  уже трогают». «Ну а потрогать?» «А потрогать, говорю, это стоит 100 баксов!» Смеются, но смотрят сразу с уважением – раз 100 баксов, значит «это вам не просто так». Держи, смотри – со скульптурой нужно общаться, трогая её руками.

    И я, вращая, рассматривал это резное многоярусное чудо, наполненное множеством рельефных статуэток людей, зверей, растительных и геометрических орнаментов, ажурно опоясывающих этот мощный четырех, а местами многогранный, нет, даже не посох, а какое-то явление на грани архаики и современности. Этот «Спутник» до сих пор стоит у меня перед глазами, но где он сейчас – одному Богу известно.

- Набил Абдулович, а как быть тому, кто хочет перестать делать пустое бессодержательное и начать творить настоящее.… Как Вам кажется, может ли человек вернуться к тому Дару, который был ему послан Свыше, и который он однажды потерял?

    Тут он на некоторое время задумался, опустив голову. Глубокая складка пролегла меж его густых бровей. Подняв голову и посмотрев куда-то вдаль небес, белевших за мутноватым стеклом  мастерской, он, наконец, произнес:

- Я думаю, что может… Нелегко, это конечно… Но, думаю, что возможно… Нужно только

вспомнить…

- Что?

- Запах молока родимой матери… Мне нравится этот символ истинно твоего, того, что нельзя подделать. Вспомнить самое первое свое ощущение бытия, тепло и любовь мамы, спокойную справедливость отца, то чувство неба и земли, деревьев и трав, зверей и птиц, солнца и ветра, которые у тебя были когда-то. А всё это осталось в тебе, с тобой, никуда не делось, а только спряталось, как незаслуженно забытое и невостребованное. Нужно лишь очистить душу от того мусора, которым она захламлена.… И самое главное:  верить в себя, во что бы то ни стало. Это первая и самая главная обязанность любой творческой личности.

- Вот ещё один важный вопрос: можно ли вернуть подорванную веру в себя, в свои силы и возможности? Если да, то как? 

- Задам и я тебе важный вопрос: веришь ли ты в Бога?

- Да.

- Тогда мы сможем понять друг друга…. Видишь ли, Марат, вера в себя, в своё призвание и свою звезду основывается и укореняется верою в Создателя. А если в тебе есть вера в Него, в то, что Он создал, всё, в том числе и тебя, предначертав твою судьбу ещё до твоего появления на свет и даровав тебе своё призвание и талант, то кто и что может помешать тебе или подорвать твою веру в себя?

- Набил Абдулович, меня часто мучают сомнения: кому всё это нужно в нашей сегодняшней жизни? Я имею ввиду творчество. И как сегодня выжить, не потеряв себя?

- Сложные это вопросы.… Ведь и меня иногда мучают сомнения – подкрадутся, схватят и не отстают.… Приходят, например, такие мысли: Набил, а правильно ли ты живёшь, ту ли дорогу жизни ты выбрал? Посмотри, вот у всех твоих родных и знакомых нормальные семьи, детишки, внучата, дом – полная чаша, хозяйство – корова, козы, гуси, да индюшки и другая живность, а у тебя что? До седины дожил - и ни кола, ни двора, ни семьи, ни дома. Одна мастерская, из которой тебя то и дело пытаются выжить. Ни денег, ни славы, ни даже элементарного уважения, не то, что благодарности за своё искусство ты не получил. Лишь нажил себе злейших врагов, зависть, злобу, в лучшем случае - равнодушие.… Так не лучше ли тебе все это к черту бросить, и, пока  не поздно, зажить как все? А как же моё дело, которое кроме меня сделать больше некому? – отвечаю я этим мыслям. Дело, ради которого я пришел в этот мир. Стать как все недолго и нетрудно, но что ответить Всевышнему, Который спросит с меня: куда и на что потратил я отпущенное мне драгоценное время, силы и талант? Э, нет, Набил, - говорю я себе, - всё ты правильно делаешь, путь у тебя сложный и трудный, но это путь твой и только твой! По крайней мере, я так рассуждаю и гоню сомнения. Сомнения бывают у всех, но они должны нас только укреплять.

Сложно бывает не только вам молодым, но и нам – людям старой советской закалки, если не прогибаемся, не лизоблюдствуем и не идем на сделку с совестью.… Вот взять, к примеру, меня – профессиональный художник, член Союза художников СССР с 1980 года, в Оренбурге живу и работаю с 1995-го. А за все эти годы только один мой проект был реализован: скульптурная доработка мемориального обелиска «Памяти павших в годы войны». Я имею ввиду мемориал с Вечным огнем на проспекте Победы, рядом с кладбищем.  Знаешь ведь?

- Да, да, конечно…

И художник рассказал о том, как не состоялся его памятник Мусе Джалилю и скульптурный проект «Врата Вечности».

- Вот картина, в которой моё нынешнее состояние – «Птица в огне», - сказал он, вытащив из ряда подрамников и поставив живописный холст. Посреди жёлтых и красных сполохов чернели знаки взмаха крыл и крик раскрытого клюва. – Как тебе эта вещь?

- Я, к сожалению, не всё здесь понимаю, но мне нравится.

- Конечно, другие бы внимательно прорисовали здесь крылья, хвост и перья, но я пытался минимумом внешних средств выразить суть, то, как я это вижу и чувствую. Понимаешь, рисовать и писать с натуры этюды пейзажи, натюрморты, даже портреты может почти любой, кого этому учили, а вот то каков ты как художник становиться ясно только тогда, когда ты остаёшься один на один с листом бумаги или чистым холстом перед мольбертом.

- Я ненадолго выйду – покурю, а ты пока посмотри вот это, - и он протянул мне другую папку графически листов, а сам вышел во двор.

Развязав тесёмку коричневой картонной папки, я стал рассматривать работы совершенно другого порядка. Это были графические композиции направления авангарда, но определить, какого именно, непросто, потому что такого никогда и ни у кого раньше не было. Здесь реальность, видимая и внутренняя, переплетались, некоторые рисунки являлись в своей яркой пластике, по сути, эскизами к скульптурам. Многие из этих творений с большой долей условности можно отнести к сюрреализму, но какому-то новому. В фантастических аллегориях рисунков серий «Путешественники неба», «Состояние века», «Портрет биржи», «Не взлетевшие птицы», отражены титанические поиски красоты, гармонии и истины искусства, внутренние духовные борения мастера, а также многие пороки и несовершенства современного общества.

Из светящегося дверного проема со двора в мастерскую вошла собака и легла, вытянувшись в рост посреди комнаты. Недалеко от порога, Набил, присев на невысокий древесный сруб, задумчиво курил, глядя куда-то вдаль сквозь темнеющий двор под золотистым закатным небом. 

- Это Ваша собака, что только что зашла в мастерскую?

- Та и эти – все мои. Да ещё вон тот кот, что спит, свернувшись – мой. Меня тут и ругают некоторые за этих животных. Ну, а что я могу поделать, если не могу пройти мимо страждущей твари – сердце у меня такое. Меня ещё в детстве мама так учила, что каждое создание Божье хочет  жить и достойно радости бытия. И неважно какое – комар, жучок или  бабочка, лошадь или собака – все одинаково достойны. Мама моя уже ушла из жизни. Но я всё равно с ней мысленно общаюсь. Портрет её висит у меня над лежанкой. Я думаю, что мама – самый дорогой человек у каждого. Так как она – тебя не примет и не поймет никакая жена, друг или подруга. Никто на свете.

Мы вновь вошли в мастерскую.

- Я тебе так скажу: самое главное в жизни – это бояться Бога и любить свою маму. Это я говорю тебе как старший брат младшему, - сказал он мне на прощание.

В глубоком потрясении я возвращался домой.

22 августа в 15.00  на его поминальной выставке в библиотеке им. Ямашева собрался очень ограниченный круг друзей художника.  Но даже у них  было скорее желание признать мастера лишь как представителя творцов узко-этнической направленности, между тем как личность Набила Ишмухаметова была планетарного масштаба. Он жил в мире религиозных и философских категорий добра и зла, истины и справедливости, времени и вечности, и был проникнут состраданием и любовью ко всему сущему на Земле. Дело своей жизни – творчество – он понимал как служение Богу и людям. Таков был этот праведник, словно явившийся в нашу жизнь из ХIХ века. 

Марат Алеев