- Набил Абдуллович, расскажите о детстве?

- Я  помню, как в шесть лет по пыльным дорогам аулов, степей мы с сестрой ходили в поисках куска хлеба. Иногда уходили за 15-18 километров. Когда возвращались, мама заканчивала чинить валенки, галоши. Высыпала из двух мешочков пожитки  и, раскладывая на маленькие кусочки, объясняла: «Это – тебе Набил на рубашку выменяем, а это – тебе, дочка, на платьице» (рядом цыгане жили, у которых можно было выменять продукты на вещи). И как мы радовались!

Закончил я Саратовское художественное училище. Учился жизни у Аллаха, у мамы, в Доме творчества, у друга и учителя Германа Николаевича Кашина. Именно эта школа жизни научила меня быть стойким. В «оренбургский народный хор» (так я называл союз художников и исполком) не вписался. У меня другой голос.

- Голоса ведь разные в хоре нужны?

 - Мой в этом хоре не требуется. Он нарушает ту симфонию, которую они исполняют.

- В работе над скульптурой Вам приходится работать с камнем, с железом… неужели человеческий характер – «материал» более твёрдый? Не возьмёшь ни долотом, ни молотком?

- Мне легче преодолеть препятствия гранита, чем понять людей, которые имеют отношение к власти, которые кружатся вокруг искусства. Это случайные творцы.

- У Вас есть друзья?

- Вот мои друзья (показывает на лежащих возле кровати собак. – Прим. Авт.) – Подружка и Газик. Здесь они  родились, вместе живём, вместе работаем. Это единственные существа, которым можно доверять. Мы, двуногие, стали опасаться, не доверять, не открываться друг другу.

- А Вы им доверяете?

- Да. Люди не так открыты, как животные.

- Набил Абдуллович, Вы в город приехали, когда Вам было пятьдесят лет. Какие надежды связывали  с Оренбургом?

 - Приехал из Казахстана в областной центр.…Тогда казалось, что горы могу свернуть. 

- Мало кто знает, что Вы являетесь автором мемориального комплекса на проспекте Победы. Как так получилось?

- Это старая история. К юбилею Победы решено было сделать скульптуру, которая нынче так привычна глазу у Вечного огня. Работу доверили мне. «Не сорвёшь, не обманешь?», - спросил Гаранькин. Как ребёнку карамель посулили, так мне пообещали дать квартиру. В подвале на улице Горького начал работу над эскизами. Сказал себе: «Обещал – надо сделать!».  Кошек, собачек, проживающих в подвале, вежливо попросил, сделал топчан для себя и для больной матери, забил окно фанерой и … без сметы, без договора начал работу. Вскоре были готовы 32 макета из пластилина.

После того как макет был принят, в цеху на берегу Урала началась работа над выкройками оригинала, потом  и сборка всей конструкции. По нескольку дней не выходил из цеха, иногда к маме съезжу (в то время её к сестре перевёз, так как не было даже матраса, сам в 3 – 4 часа ночи на доски укладывался, чтоб отдохнуть) – и снова за работу.

- Работу сдали в срок?

- На два дня раньше. На вертолётах по воздуху перевезли на проспект Победы и смонтировали. Тогда присутствовали многие журналисты из местных и центральных газет, но, как потом оказалось, в прессе ни одной строчки не было о том, кто автор, как его фамилия…

- А квартиру-то дали обещанную?

- Нет. Три тысячи заплатили, на этом всё и закончилось.

- Часто в жизни приходится сталкиваться с непониманием, несправедливостью?

- Бывало. На сдаче проекта «Врата вечности» присутствовали 16 членов  городского совета. И один из членов совета, представитель института «Гражданпроект»  Сергей Аржанников (Набил допускает ошибку в фамилии – С. Ржанников – прим. А.М.) тогда сказал: «Коллеги, вы слышали? Татарин в Оренбурге будет ставить памятник. Сегодня татарин, завтра – мордвин, чуваш… Тут стоит подумать». И только трое из шестнадцати смели противиться этому мнению.

Семь месяцев я делал эскизы памятника Мусе Джалилю. И эскизы были приняты, но, к сожалению, памятник – не моих рук дело. Работу отдали какому-то казанскому малоизвестному скульптору. Что бы ни было внутри скульптуры – тесто, глина, гипс, папье-маше – скульптуру… надо иметь понятие о скульптуре, знать её изнутри. Этот памятник – пример того, что работал не специалист.

Посмотрите, какие работы стоят в городе – «поголовье» сплошное. То здесь торчит чья-то голова, то там, на Беловке сидит дядя с закрученными волосами, напоминающий Пушкина. У города нет лица. Я предлагал немало работ и в бронзе, и в сварном материале, и в граните, многие предлагал принять в дар - но и от этого отказывались.

- Как Вы относитесь к тому, что скоро осуществится демонтаж памятника на улице Советской напротив Дома офицеров?

- «Грузияфильм» что ли? Такие «болвашки» вообще не должны были появиться в Оренбурге. Нужно спросить того, кто его ставил: зачем? Наверное, это было кому-то выгодно.

- В 1997 году Вы с оренбургскими художниками побывали в Индии, в стране, которая произвела на Вас глубокое впечатление…

- Тогда я не удержался, записал впечатления об этой поездке. «Встречу с древней, красивой страной могу сравнить с бабочкой. Увидеть тебя, чудный край, – большая удача для меня. Широкие объятия, открытые лица, светлый и открытый взгляд уставшей земли. Два океана – людской и Индийский. Вечное движение и глубокое спокойствие могучим и глубоким дыханием привлекли людей со всех континентов…».

- В прошлом году Вы побывали в Германии. Теперь есть с чем сравнить…

- Три месяца в Германии не могу и не хочу сравнивать с Индией. Индия – это особая страна, где сохранились традиции, чистота человеческих отношений. Германия – это что-то другое: металлический звон, холод, точность… Германия меня насторожила.

- После поездки, наверняка, истосковались по родной природе?

- Соскучился за три месяца. Сразу «рванул» несколько работ, как говорят на одном дыхании. Заметил, что после поездки в работах появился другой ключ, пластический ход, иные цветовые, композиционные решения. Изменилось отношение не только к работам, но и к самому себе.

- Художнику жалко расставаться со своими работами?

- Трудно, но не жалко. Когда я расстаюсь с кем-то или с чем-то, никогда об этом не жалею. Остаётся воспоминание - как было здорово, как было хорошо. Жалеть ни о чём нельзя. Даже если картина пойдёт на костёр. Главное, что в эту минуту я был жив на Земле.

- Набил Абдуллович, при  работе в мастерской под открытым небом Вас окружают десятки любопытных глаз. Вам это не мешает?

- Абсолютно. Я могу работать, когда вокруг меня тысячи людей. Я весь погружаюсь в работу. И заметил: чем больше вокруг люд ей разношёрстных, капризных, ласковых, умных, тем лучше результат.

- Почему одни работы рождаются за несколько часов, а другие годами ждут своего завершения?

- Работы пленэрные нельзя долго «мусолить», надо энергично входить в работу. Эти холсты рождаются на внутреннем состоянии. Я не умею полусонно красить холст. А над работами, которые несут большую тему надо больше думать. Махать кистью по диагонали – это ещё не живопись.

За каждым автором нужно уметь наблюдать – понять какой, он сегодня, каким он был вчера. У меня часто спрашивают: откуда берётся источник данного материала, насколько трудно организовать работу, завершить её? Второй вопрос – тема.

Да, можно красить, если темы нет: сегодня пейзаж, завтра – натюрморт, послезавтра – открытки на продажу. Есть ли у художника тема – это главный критерий творчества. Например, картина « Перелётные птицы». Этой темой я призываю быть ближе к Земле. Подумайте, насколько мы можем защитить ближних, насколько мы способны понять и согреть друг друга. Насколько мы, люди, стали холодными, осторожными, стали даже брезгливо осторожными. Перестали прикасаться взглядам присутствующих, прохожих, сидящих, идущих, перестали заключать в объятия.

Я радуюсь, что имею возможность думать. Радуюсь, что имею возможность написать строчку на холсте, или на бумаге, кистью, или пером. Есть темы, которые трудно выразить на холсте, ещё труднее - в скульптуре, тогда я берусь за перо. В прошлом году позволил себе на бумаге изложить мысли.

- Чего бы Вы не смогли сделать в этой жизни?

- Я не могу предать друга и не смогу изменить самому себе.

Татьяна Тарасова