Что должен иметь много и плодотворно работающий скульптор, волею небес дарованный областному центру - или, по-нынешнему, губернской столице? Разумеется, квартиру, мастерскую (это непременно), неплохо и дачу, конечно, машину – хотя бы одну, и тогда лучше пикап, чтобы перевозить материалы и работы. Ещё – счёт в банке, звания, награды, каталоги персональных выставок, почёт… Но это уже как бы само собой, как материализация уважения и признания заслуг.

Из всего перечисленного у скульптора Набила Ишмухаметова есть только мастерская. Ну, и, конечно, скульптуры. Которые, правда, не стали достоянием масс. Почему? А одно из двух: или он скульптор так себе, или в Оренбурге уже ступить негде из-за обилия монументов, «статуй командоров» и прочих лепных украшений – оригинальных, ярких и даже гениальных. 

Нет, скульпторы в городе есть, стоят, сидят даже (как «армянский» Пушкин, на Беловке, скрывающий таким образом, по народной молве, отсутствие чего-то весьма существенного). Или памятник Гагарину, известный под прозвищем «паук». Так и говорят: «Встретимся у паука». А чугунную троицу на Советской, плод фантазии «мастеров на все руки» из той же солнечной Армении величают и вовсе непечатными (в прошлом) словами. Один разве что старый добрый Чкалов да появившийся недавно Неплюев избежали критики снизу.

Не густо, не густо на полумиллионный город…

Но вернёмся к Набилу, которого коллеги и просто разбирающиеся, что к чему, называют «скульптором милостью Божьей». Да, мастерская у него есть: мрачноватая, серая, чем-то неуловимо – закопчённостью может? – напоминает гараж; она была бы и вовсе чужда жизни, если бы не наполненность работами хозяина – живописными полотнами, листами графики, скульптурами из камня, пластилина, дерева, неведомыми существами, извлечёнными на свет Божий из выкорчеванных пней, падших стволов, обнажившихся на речных кручах корней. Эти существа и привлекают, прежде всего внимание, когда приходишь к Набилу, - у них такие тёплые, живые цвета! Но начинать знакомство нужно не с них.  Нужно пройти по извилистой тропке между ними, пробраться так, чтобы они не стянули с тебя шапку, не «приласкали» растопыренной пятернёй, - в жилой закут. Туда, где притулился у окна стол многоцелевого назначения (и для чаепития, и для работы), а у стены громоздится топчан, покрытый грубой (так и хочется сказать: власяницей) накидкой. Здесь мы с Набилом не раз чаёвничали, распивали по-татарски крепко заваренный чай. И здесь - самая удобная для обозрения всего куба мастерской точка. А обозревать – по какой-то мистической заведённости – начинаешь по кругу, как движется солнце, «восходя» глазами от самого светлого и расчищенного угла, где сотворено что-то, очень напоминающее святилище. Святилище матери Набила. Тут, на узкой стене, её графические портреты, среди которых резко выделяется фотография: Набил с умирающей матерью, - а под ними, точно на алтаре, портреты из белого тонированного гипса. Слева от алтаря ещё ряд скульптур: мать с мальчиком на коленях, сухонькая старушка, в которой опять-таки угадывается мать Набила, - эта фигурка – ждущая, напутствующая, благословляющая – могла бы в полный рост и на законных основаниях сменить хотя бы одного из бесчисленных идолов с вечно протянутой рукой.

Однажды, за чашкой чая (а, вернее, пиалой), Набил сказал, обратившись лицом к святилищу: «Знаешь, а многие раздражаются. Сидят за столом, ёжатся. Потом говорят: к чему, мол, эта выставка? Убери, мешает общаться…» Конечно, мешает. Попробуй произнеси под этим пристальным взглядом бранное слово, скажи неправду – сразу всё и обнажится…

Недавно у Набила произошла шестая персональная выставка. На сей раз приютила мастера областная татарская библиотека им. Ямашева. Живопись, графика, скульптура, произведения декоративно-прикладного искусства (есть очень остроумные и забавные: кресло, вешалка)… Живопись Набила совершенно реалистична. Любимая его тема: река и отражённый в ней мир. То есть, мир, существующий реально, и - в отражении. Но по соседству с реалистическими - тревожно реалистическими – пейзажами висят картины-видения (не хочется называть их авангардными, абстрактными, потому что это неточные, условные определения применительно к его произведениям): голубая степь, высокое небо над ней, курганы – просвечивающие, обнажившие сокровенное своё нутро, - очертания молящейся женской фигуры… Или, скажем, деревянная скульптура («Молитва», как называет её всякий увидевший), в которой реальная человеческая фигура, да ещё с чертами портретного сходства с автором, чудом каким-то обращена в молитву. Не в знак, не в символ, а именно в саму молитву! А вот птица. Но разве бывают птицы, горло которых распускалось бы каким-то диковинным цветком? Но ведь это не только птица, не совсем птица, это – песня птицы, её душа… Эх, неблагодарное, а главное ненужное это дело – словами описывать произведения изобразительного искусства! Да, честно говоря, нам – так сказать, художникам слова – легче рассуждать о произведениях образных, узнаваемых. Нам – и большинству зрителей. Вот об этом, например, обласканном солнцем, набиловском мальчике, на века занятом рисунком, - так и хочется прикоснуться к нему, ощутить под рукой не дерево даже, а тёплую плоть, самый драгоценный материал в мире.

Да, скульптуры Набила тёплые. Потому что живые. Живые даже тогда, когда мастер уходит от конкретности и ваяет нечто, в чём угадывается возможность человеческих форм – он будто силится разгадать, как, по какому пути, к какой цели шёл Божественный Ваятель, создавая из мёртвого материала живое и смертное подобие себе.

Конечно, кое-кому и картины-видения, и некоторые его скульптуры покажутся странными, непонятными. Однако я почему-то думаю: тот, кто верит, верует – их поймёт. Господь создал мир видимый и невидимый, человек же - существо пограничное, он способен порой, в определённых условиях прозревать невидимое и общаться  с ним. Это небезопасно, но для художника – тем более такого, как Набил – наверное неизбежно. В его творчестве духовное начало первично, а жизнь бытовая, низменная, плотская – подчинена жёсткой, аскетической дисциплине. Такая жизнь истончает нашу телесную оболочку, эту преграду между мирами, и человек начинает постигать недоступное земным очам, слышать нездешнюю музыку. Опыт общения с нездешним миром сказывается буквально во всём: в его пейзажах, в его работе с камнем, но особенно - с деревом! В корнях, стволах, мёртвых сучьях он обнажает то, чего не видим мы. И это не просто формы, напоминающие то птицу, то разверстый зев какого-то зверя, то неизвестно кем и как замурованный в ствол прекрасный женский торс, это ещё как бы застывшие – одеревеневшие мысли природы о себе самой, о мире. О нас, может быть. Тревожные мысли. И не случайно, открывая свою шестую выставку, Набил Ишмухаметов сказал: «На земле стало слишком тревожно…»

Воистину так. Творчество мастера отражает эту тревогу.

Владимир Одноралов